Художественный руководитель театра — Александр Ширвиндт


Говорить с нами о нас же самих


6 октября 2017




Вот история одной пьесы.

В 1727 году английский поэт и драматург Джон Гей, вдохновившись идеей, подсказанной ему Джонатаном Свифтом, вместе с композитором Иоганном Кристофом Пепушем написал «Оперу нищего» – сатиру на жизнь Англии XVIII века. Спустя двести лет это произведение послужило основой для «Трёхгрошовой оперы» Бертольта Брехта. Немецкий драматург в соавторстве с композитором Куртом Вайлем перенёс действие в уже не современный ему XIX век, представил другое видение образов, а также полностью переписал диалоги, сохранив неизменными лишь ключевые моменты сюжета. Позднее Брехт написал и «Трёхгрошовый роман», где вновь изменил время действия – на век двадцатый. Не знаю, в каких трактовках ставились эти пьесы в разные годы на сцене театров мира, но сейчас, спустя почти ещё одно столетие, появилась совершенно новая версия пьесы Джона Гея – спектакль «Операнищих», поставленный режиссёром Андреем Прикотенко в Театре Сатиры. Здесь – уже в который раз – сюжет вновь перенесен: теперь в наши дни и в нашу страну.

Герои получили новые имена («благородного разбойника» Макхита из пьесы Гея теперь зовут Макс, торговец краденым Пичем – здесь криминальный авторитет Витя по кличке Топор, а тюремщик Локит – Боря, начальник отделения полиции). Персонажи одеты в стиле последних лет (например, на Полине, дочке Вити Топора, – то платье с кедами, то рваные джинсы). Диалоги переведены не просто на русский, а на современный русский – с его узнаваемым сленгом, манерой излишне упрощать фразы, да и очень часто – с лексикой, вроде бы, запрещённой к использованию в театре. Но удивительно не это.

Удивительно, что несмотря на такое многоавторство (Свифт – Гей/Пепуш – Брехт/Вайль…), этот спектакль производит впечатление глубоко личного высказывания – со стороны Театра Сатиры вообще, со стороны режиссёра и, безусловно, со стороны каждого артиста, занятого в постановке. Это проявляется в тексте. В игре. В каждом творческом решении постановщика – будь то организация сценического пространства или любое изменение изначального сюжета.

В целом, конечно, история узнаваема: главный герой – Макс – женится на Поле, но её родители против их брака, и отец пытается избавиться от неугодного зятя, засадив его за решётку – не без помощи полицейского Бори, лучшего друга Макса. Тот идёт на предательство, защищая свою дочь Люсю – тоже влюблённую в главного героя, но обманутую им. Но чем дальше развивается действие в спектакле, тем в большем обострении передаются переломные моменты сюжета по сравнению с его предыдущими версиями.

Если ссора двух соперниц – Поли и Люси – в предшествующих вариантах пьесах представлена порой даже комично и заканчивается примирением, то здесь она сопровождается эмоциональным насилием и унижением. Беременность Люси, в пьесе Брехта оказавшаяся вымышленной, в спектакле Театра Сатиры оборачивается гибелью неродившегося ребёнка. А предательство Маши (у Гея и Брехта – Дженни), выдающей Макса полиции из чувства мести, усугубляется тем, что, будучи ещё одной соперницей в борьбе за любовь главного героя, Маша оказывается матерью Люси. И «хэппи-энд», выбранный Джоном Геем как элемент пародии на оперу XVIII века, в спектакле оборачивается абсолютной, почти шекспировской трагедией. Все умерли или глубоко несчастны, а обречённый на смерть в тюрьме Макс вдруг получает ещё более внезапное, чем в пьесах Гея или Брехта, освобождение: внезапное не столько из-за абсолютной неподготовленности сюжетной линии к такому повороту, сколько из-за его ненужности, потому что человек освобождён в никуда, в пустоту.

В спектакле краски сгущены предельно. Дальше уже некуда. На каждого героя рушится поток несчастий, причём не появившихся ниоткуда, а созданных ими самими, и жить так считается чуть ли не нормой. Нормой же становится привычка подмены понятий. Так, добрую, искреннюю, наивную Полю (её играет нежная, женственная Светлана Малюкова) отец называет избалованной. Он же призывает своего водителя совершить против Поли преступление, объясняя, что это пойдёт ей же на пользу – «для жизненного опыта». То есть доброта теперь считается избалованностью – а значит, и испорченностью, – а преступления совершаются во благо…

Спектакль жестокий, депрессивный, тяжёлый, грубый. Почти беспросветный: единственный чистый человек – Поля – оставшись без защиты, погибает. Единственный человек, который пытался измениться – Макс – теряет всё: любовь, ребёнка, друзей и будто самого себя.

Кажется, что всё, показанное в постановке – и нищенский бизнес, ради которого калечат людей, и полицейский произвол, и преступления, совершаемые походя, – это край, это не про нас, это где-то далеко. Но ведь спектакль обращён к нам, и часто это обращение напрямую: в монологах Максима Аверина – артиста, играющего главную роль.

Создатели спектакля называют их зонгами – они исполняются под музыку, но в прозе и без пения. На время их звучания другие персонажи замирают, сюжет пьесы останавливается, уступая место новому: сюжету о жизни современного человека. Не придуманного. Да, пусть пьеса – это многократный, уже многовековой вымысел, поступки и характеры её персонажей, а также события, которые развиваются в ней, представляют собой некий концентрат грязи и зла, но разве в нас нет тех же пороков – только в меньшей степени проявленных?

Артист выходит на авансцену, чтобы открыто, глаза в глаза, будто уже не от лица своего героя, а от себя самого, говорить с нами о нас же самих.

Он говорит о равнодушии. О лжи всех и всем – и о постоянном самообмане. Об одиночестве, на которое человек почти изначально обречён и которое сверх того подкрепляется его неверием в себя и в других. И в каждом из этих монологов он выступает не как идеальный или наоборот – отрицательный герой, не как судья или советчик: прежде всего, он – человек, которому больно. Человек, который тоже по-своему прав и не прав. Который ещё сражается – на разрыв! Который ещё пытается достучаться, докричаться, но его слова звучат отчаянно, горько, потерянно. При этом они честны и правдивы, и воздействуют, скорее, не как воодушевление, а как сильнейшая эмоциональная встряска!

Говорит артист и о любви – но тоже о любви современной, примеры которой мы видим на протяжении всего спектакля.

Витя Топор (Юрий Воробьёв) любит свою жену и, вроде бы, готов ради неё на всё, но разве осталось хоть что-нибудь, через что он ещё не переступил? И не ради чувства, а ради наживы или просто по привычке, потому что по-другому он не умеет. Для него нет ценностей, а значит, ему и нечем жертвовать, и подвиг в его любви невозможен, а другой способ её проявления этому персонажу недоступен: в нём нет ни теплоты, ни нежности, у него даже почти отсутствуют эмоции, кроме, пожалуй, раздражения и злости. Вот и остаётся от его любви только что-то не человеческое, а животное, на уровне инстинктов.

Люся (Любовь Козий) любит Макса и, сражаясь за свою любовь, устраивает драку с Полей, скандалит с отцом, вскрывает вены, использует будущего ребёнка как приманку... Маша (Светлана Рябова) тоже любит Макса, но она готова редко его видеть и жить воспоминаниями, готова угождать, готова всю жизнь заниматься тем, что ей противно – словом, жертвовать всем: интересами, самолюбием, самоуважением. Но ни та, ни другая не способны на единственно возможную в этом случае жертвенность: отпустить человека к его счастью.

Счастьем могла стать любовь Макса и Поли, ради чего и хотел, наконец, измениться главный герой. Спастись не получилось. Но ведь не случайно любовь этих героев в спектакле показана как настоящая и искренняя? И не случайно, что музыка, сопровождающая монологи Максима Аверина, – исполняется вживую, оркестром театра? Не случайно же и то, что в последней фразе спектакля всё же звучит надежда: «Может быть, человек когда-нибудь снова станет красивым». И вот тогда, спустя много лет, будущему режиссёру, решившему поставить «Оперу нищих», возможно, больше уже не придётся в очередной раз переносить действие в своё – новое – время.

Источник 
 


Наши новости в соцсетях