Художественный руководитель театра — Александр Ширвиндт


Гортензия для Сталина

«Волгоградская правда», №122, Юлия Гречухина

11 июля 2012


«Пани Моника» из знаменитого «Кабачка 13 стульев», блестящая комедийная актриса 86-летняя Ольга Аросева написала трагическую книгу мемуаров «Прожившая дважды», которую посвятила расстрелянному в 1938 году отцу – революционеру, дипломату. Подробности российские журналисты узнали на онлайн-конференции, организованной издательством АСТ.


Мама полюбила другого


– Ольга Александровна, правда ли, что ваш отец в 15 лет стал революционером?

– Да. Он происходил из обеспеченной семьи, но считал революционную борьбу главным делом своей жизни. Вступил в партию в 1907-м. За это его исключили из реального училища. Во время царского режима он четыре раза был в ссылках, три раза сидел в тюрьме. Сейчас я почти в два раза старше отца, я досмотрела до конца эту жуткую историю, знаю, чем все закончилось. На 47-м году захлопнулась книга жизни моего отца, а его дневники открыли мне, как тяжелы были его последние годы, как он один прошел свой путь на голгофу.

Мое раннее детство было счастливым... Злата Прага, Ригровы сады, рядом особняк – вилла «Тереза». В это красивейшее здание, окруженное высоким забором, в 1929 году въехала наша семья – мой отец Александр Яковлевич Аросев, молодой дипломат, назначенный полпредом.

У входа в сад росли розовая и белая магнолии, я помню их запах, помню, как пахли какие-то цветы, которые росли в воде бассейна. Папа очень поддерживал нашу любовь к театру, а еще он любил водить нас в рестораны, у нас были специальные парадные наряды – красные шерстяные платья с большими белыми вязаными воротниками, серебряными пуговицами, белые шерстяные чулки в резинку и лакированные полуботинки. Нам нравилось наливать разные напитки в фужеры, слушать музыку и чувствовать себя взрослыми дамами.

У нас было все, но не было одного – мамы. Мы не понимали тогда всю глубину этой трагедии личной жизни отца. У мамы был человек, которого она очень любила. Естественно, любя нас, своих трех дочерей, иногда пыталась вернуться к отцу, и он ее принимал. Но любовь к тому человеку ее все-таки звала.

В смокинге и солдатской шинели


– Ваш отец до конца верил в идеалы революции?

– Он был романтиком. Смысл своей дипломатической работы понимал так: самое главное – человеческие контакты. Нужно сказать, он был прекрасным пропагандистом. Мы привыкли видеть его в смокинге, во фраке, и никак не могли представить в солдатской шинели (а в 1917-м, будучи прапорщиком царской армии, он привлек войска на сторону революции и стал начальником штаба ВРК – Военно-революционного комитета в Москве). Боже мой, кто только не бывал у нас на вилле «Тереза»!

Передовая интеллигенция Запада интересовалась молодым советским государством, и у нас устраивались приемы. Для чаепития с самоваром отец привозил из Москвы халву в больших круглых жестяных коробках и икру в голубых. Весело, непринужденно, демократично, всегда очень интересно рассказывал он пришедшим о своей любимой родине. Благодаря его широкой натуре те приемы были очень популярны.

Это счастливое время, когда отец был всегда и всюду с нами, неожиданно кончилось. В наш дом вошла беда в лице мачехи Гертруды. Скоро стало ясно: ее, мещанку из маленькой квартирки в Праге, соблазнило великолепие виллы «Тереза». Она думала, что все это принадлежит отцу, что он очень богатый человек. Мы, дети, возненавидели ее сразу.

В нашу жизнь она принесла много горя, в конце концов, испортила нам детство, из-за нее арестовали отца. Но и она попала в страшную воронку истории нашей страны – была арестована, впоследствии реабилитирована. Но сначала – после второй женитьбы отца – нас отозвали в Россию.

Пионерский привет вождю


– Чем запомнилась вам тогдашняя Москва?

– Я смутно помнила на берегу Москвы-реки старый храм Христа Спасителя, который взорвали. Когда мы вернулись в Москву, я спрашивала, куда делся тот красивый дом с куполами, а папа все показывал на Кремль и говорил: «Вот они, купола».

Поселились мы в известном доме на набережной. Рядом с ним в свое время находился двор Малюты Скуратова с церковью и подворьем. Церковь была закрыта, но мы с местными мальчишками находили дыры, через которые удавалось пролезть.

Я как-то залезла в подвал, увидела прикованный цепями скелет и больше туда ни ногой. Спустя много лет доказали, что это был ход в Кремль и что Малюта Скуратов вел там допросы арестованных врагов царя Ивана Грозного. Об этом писали в «Огоньке».

– Да-а, какое мистическое предзнаменование. А как вы впервые увидели Сталина?

– 12 июля 1935 года, в День авиации, мы были на Тушинском аэродроме. Папа не был членом Политбюро, но Сталин углядел нас, скромно стоявших в сторонке, сказал: «Как не стыдно, большие встали впереди, маленьким девочкам ничего не видно». И поставил меня впереди себя. Потом спросил, сколько мне лет. «21 декабря исполнится десять». На что Иосиф Виссарионович, друг всех детей и всех народов, удивился: «Мы с тобой сверстники, я тоже родился двадцать первого декабря. Приходи, девочка, вместе праздновать будем».

И вот 21 декабря, в сильный мороз, я пошла в цветочный магазин. Как хорошо воспитанная девочка, я знала – цветы в день рождения надо дарить обязательно. Купила гортензию в горшке и пошла к Боровицким воротам Кремля. Высыпало, наверное, человек пять вооруженных до зубов охранников. Выхватили цветок, стали вытаскивать его из горшка вместе с корнями, с землей.

Я возмутилась: «Что вы делаете, это подарок товарищу Сталину». Тут некоторые начали соображать, что происходит, заулыбались. Куда-то позвонили и сказали: «Сталин тебе очень благодарен, но он очень занят».

…Я была в пионерлагере, когда отца арестовали. У меня не осталось ни папы, ни дома, ни школы, ни даже теплой одежды. Так в сатиновых шароварах, в майке, с пионерским галстуком и в полотняной панаме я рассталась со своим детством.

Тогда я написала письмо товарищу Сталину. Я написала, что это несправедливо, что мой отец ни в чем не виноват. Заканчивалось письмо так: «С пионерским приветом. Оля Аросева». Как ни странно, я получила ответ, он у меня хранится. В нем было написано, что дело отца отдано на пересмотр. Потом пришло письмо из военной прокуратуры: «Дело пересмотрено, приговор оставлен в силе». Это была ложь, потому что к тому времени отца уже не было в живых.

Дядя Вяча бросил трубку


– У вашего отца были влиятельные друзья. Они ему не помогли?

– Один из друзей его юности – Вячеслав Молотов, хотя, став вождем, он отдалился. Но товарищеская связь не прекращалась. Мы часто ездили к нему на дачу. Однажды я увидела, что мой папа и дядя Вяча борются на пристани и Вячеслав Михайлович толкнул отца в реку. Я дико заорала, тогда он и сам прыгнул в воду. Смеялся: «Ну, боремся мы, играем, мы так привыкли». Они просто вспоминали свою молодость.

В последние дни и часы папа пытался дозвониться до Молотова, но тот или бросал трубку, или молча дышал. Папа просил его: «Вяча, ты же меня слышишь, я чувствую, как ты дышишь, скажи мне хоть что-нибудь, скажи, что мне делать?» Наконец, после очередного звонка, Молотов прохрипел: «Устраивай детей».

– То, как вы собрали материалы для книги, почти детективная история…

– Да, после реабилитации папы в 1956 году я поехала в Петербург к тетушке. И она достала из дровяной корзины в коридоре засыпанные опилками, заплесневевшие листочки. Храня их там, она поступила очень мудро – в случае чего могла сказать, что не знает, кто положил… Читая эти дневники отца, я чуть не ослепла. Ведь почерк у него трудный. Да еще из глаз моих непрерывно лились слезы…

  


Наши новости в соцсетях