Художественный руководитель театра — Александр Ширвиндт


Федор Добронравов: «Доказывать не буду никогда»

Интервью: Валерия Гуменюк, «Театральная афиша»

март 2017


Одной из самых громких премьер прошедшей осени стала постановка Театра сатиры «….. И МОРЕ» − моноспектакль Федора Добронравова по рассказу Эрнеста Хемингуэя, поставленный режиссером Александром Назаровым. На полтора часа небольшая сцена «Чердак сатиры» становится игровой площадкой для превращений и волшебства: здесь натягиваются канаты, плавают рыбы, шумит море и… даже гуляют львы. В центре всего этого действа – многоликий Федор Добронравов, предстающий перед публикой то в образе американского бейсболиста, то упрямым стариком, то самим Хемингуэем.


– Моноспектакль – это плод творческого союза актера и режиссера, тесной работы, которая выстраивается на доверительных отношениях. Как началась ваша работа с режиссером Александром Назаровым над этим спектаклем, как возникла идея обратиться именно к этому материалу – рассказу Эрнеста Хемингуэя «Старик и море»?

– У Александра Назарова эта идея родилась давно. С Сашей мы познакомились лет пять назад. У меня есть такое свойство: я очень сложно запоминаю имена и фамилии, но почти мгновенно определяю, хороший человек или плохой. Так происходит со многими людьми в моей жизни, и такая же история произошла, когда я встретился с Сашей Назаровым. А когда я узнал, что он не только хороший человек, но еще и хороший артист, хороший режиссер, то у меня не было никакого антагонизма, когда он предложил поговорить о спектакле. Вначале была, конечно, гордыня, ведь никто раньше за этот материал не брался в театре, во всяком случае, на моей памяти. До этого я моноспектакли не делал, я театральный артист и в основном привык и люблю играть с партнерами. А тут такое предложение! Мы же не знали, какой спектакль получится. Вначале была только идея.

– Спектакль идет полтора часа, но в нем все время что-то происходит, он насыщен разнообразными превращениями, трюками, игрой с предметами. Как рождалось все то, что сейчас видит зритель?

– Я работал со многими режиссерами, которые сразу все продумывают, знают ответ на любой вопрос, и это замечательно. Но все-таки хорошо, когда творчество взаимное, и мне это очень нравится в Саше. Я думаю, процентов восемьдесят трюков родилось в процессе репетиций. Когда мы обсуждали спектакль, я сказал: Старик в рассказе Хемингуэя забрасывает снасти, вытягивает лески, потом тянет рыбу из моря. А что, если мой герой весь спектакль тоже будет все время что-то тянуть, как и в произведении? Мне ­пригодились многие мои умения. Например, когда-то в детстве я занимался в цирковой студии, у меня был номер на свободной проволоке. Мы попросили монтировщиков натянуть проволоку, я попробовал, показал Саше. Все получилось, хотя я ни разу с того времени этого номера не повторял. Оказывается, это умение восстанавливается так же, как езда на велосипеде, когда много лет не ездил. В детстве я много внимания уделял разным видам спорта, занимался в художественной самодеятельности. Все было бесплатно, родители были рады, что я не по подъездам курю и выпиваю, а просто занимаюсь в студиях. И я тогда научился многому, что сейчас помогает мне как артисту, и многое пригодилось в этом спектакле. Мне нравится этот процесс проб, иначе получилось бы какое-то скучное литературное чтение. Потом к работе подключился режиссер по пластике Рушан Иксанов, и мы стали пробовать все, что связано с движением, канатами, – вспомнить страшно, сколько канатов и каким образом мы перекрутили. Мы пытались завязывать веревки одним движением, чтобы показать ловкость профессиональных движений рыбака. Рушан предложил многое, и я воплотил то, что мне позволило здоровье. Я не знаю, сколько продержится спектакль чисто физически, ведь для того, чтобы его играть, нужно быть в определенной физической форме. Но этот спектакль и держит меня в тонусе, я многие вещи себе не позволяю, потому что знаю, что скоро мне играть «…И море».

– Главная страсть Старика – рыбная ловля. А вы сами любите рыбалку?

– Конечно, обожаю, с детства. Не могу сказать, что я такой фанат, как Александр Анатольевич Ширвиндт или Рома Мадянов – у них уровень гораздо выше. Я больше люблю поплавочную рыбалку, когда можно посозерцать, есть время отдохнуть. Зимняя рыбалка – не моя. Я южанин, люблю тепло. Этим летом я ездил к друзьям в Барселону и попросил их выйти в море и половить что-то серьезное, но мы ничего не поймали. Рыбалка есть рыбалка: вон старик выходил в море 84 дня и ничего не поймал. Но все равно, были и дельфины, и яркое солнце, мы получили заряд энергии и бодрости.

– Старик в рассказе Хемингуэя говорит и думает о бейсболе. В начале спектакля вы появляетесь на сцене в образе американского бейсболиста Ди Маджио. И начинается абсолютно комедийная, игровая сцена, в которой вы очень выразительно имитируете английскую речь, взаимодействуете со зрителями. Создается впечатление, что все это – великолепная импровизация.

– Нет, это лишь так выглядит. Мне сложно импровизировать, сложно принимать решения в зависимости от поведения зрителей: я очень ранимый в этом плане человек. У нас взаимодействие с публикой выстроено очень осторожно. Действительно, Ди Маджио занимает очень много места в рассказе Хемингуэя. Мы хотели сделать начало спектакля ­живым, энергичным, вот и появился этот великий бейсболист Ди Маджио, муж Мэрилин Монро, человек, ко­то­рый любил ее всю жизнь. Что касается английского языка, то Саша разрешил подурачиться на эту тему, и получилась такая даже самим американцам непонятная речь, я ведь не знаю английского и произношу на нем всего несколько слов. К нам приходила одна англичанка, и Саша спросил у нее, как ей эта сцена. Она ответила: «Нагло».

Все это − клоунство, игра, нам не хотелось, чтобы весь спектакль был серьезным. Хотя само произведение Хемингуэя очень серьезное. В центре нашей работы была идея человеческой гордыни и того, к чему она приводит. Человек ставит себя выше Бога – себя, свою волю, то, на что он способен. Его и убивает это упрямство, упорство: я докажу, я смогу. Он вытащил рыбу, а ее съели акулы. И в конце старик говорит: «Господи, я не знал, что так легко, когда ты побежден». Когда мы репетировали, Саша говорил: «Это невозможно, но как было бы здорово, если бы мы вдруг все уснули. Сколько бы тогда не случилось бед, войн, конфликтов». Вот такая несбыточная фантазия: бросить все – и лечь спать, как засыпает старик в конце спектакля.

– Как вы считаете, на кого похож ваш герой? В этом спектакле вы мне напомнили американского актера Робина Уильямса, известного не только своими блистательными комедийными ролями, но и замечательными драматическими работами.

– Я обожаю этого артиста. При всем его дурачестве, у него такие грустные глаза и невероятные роли! Это его странное самоубийство, странный уход на фоне его ролей, блестящей карьеры… Оказывается, он был так одинок… Что там внутри было? Наверное, мы меняемся в зависимости от того, что мы любим. У меня бывает такое, когда я понимаю, что только что в спектакле я одну секунду был Леоновым, или Папановым, или Евстигнеевым. Зритель этого не видит, но я это чувствую. Нам с Сашей кажется, что мой герой – Старик – похож и на Федора Конюхова. Мы ходили к нему в гости во время работы над спектаклем, общались, говорили о его путешествиях. Недавно Федор Конюхов покрестил мою внучку (несколько лет назад он был рукоположен в сан священника).

– Что-то объединяет вас с главным героем рассказа? Бывало ли и у вас в жизни, что вы сами, как Старик у Хемингуэя, вот так хватались и шли до конца?

– Я мало похож на своего героя. Во мне есть, конечно, упертость, но только тогда, когда это связано с чем-то хорошим. А вот доказывать я не буду никогда. Если ты делаешь что-то с чистым сердцем, не надо это доказывать и показывать кому-то. Я считаю, что над нами судья гораздо круче и доказывать ему ничего не надо. Как в пословице: Бог не Тимошка, видит немножко.


Источник



Наши новости в соцсетях